Диоген Синопский и школа киников

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ УКРАИНЫ

СЕВАСТОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

КАФЕДРА ФИЛОСОФСКИХ И СОЦИАЛЬНЫХ ДИСЦЕПЛИН

КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА

На тему: Диоген синопский и школа киников

По дисциплине “Философия”

Выполнила: студентка группы АУ-11з

Щербакова О. Е.____________________

________ “__”_______2001г.

Научный руководитель:

Шенгелая И. Ш._____________________

_________ “__”______2001г.

Севастополь 2001

СОДЕРЖАНИЕ Введение…………………………………………………………………………………………3 1 Диоген Синопский и школа киников …………………………………………………….4 Заключение……………………………………………………………………………………..11

Список использованных источников…………………………………………………………13

ВВЕДЕНИЕ

Диоген Синопский родился в 400г. до н. э. в городе Синопе (Понт). Время жизни Диогена, как философа относится к досократовской философии. Школа киников, к которой относился и Диоген, представляла собой течение в греческой философии исповедывающее отрицание всего материально – ценного в жизни т. е.: богатства, удовольствий, моральных канонов и т. д. Диоген был самым ярым сторонником такого стиля жизни из всех участников данного течения. Даже его учитель Антисфен, основоположник течения был более мягок в крайностях. Благодаря своему уму и поступкам киника, Диоген прославился и оставил свой след в истории, но они же часто приводили Диогена в противоборство с моралью общества, в котором Диоген часто проигрывал.

1 Диоген Синопский и школа киников

Когда Диоген был изгнан из своей родины, он пришел в Афи­ны. Там он застал немало слушателей Сократа – Платона, Аристиппа, Эсхина, Антисфена и Эвклида Мегарянина. Диоген вскоре проникся презрением ко всем им, кроме Антисфена, основателя школы киников (Кинизм – название, связанное с поименованием гимназии Киносарг (“Белая собака”), или cynicos (киники) от суоn “собака”, а не от Cynosarges) с ним он общался охотно, но хвалил, впрочем, не столько его самого, сколько его учение, полагая, что только оно раскрывает истину и может принести пользу людям.

Сравнивая же самого Антисфена с его учением, он нередко уп­рекал его в недостаточной твердости и, порицая, называл его боевой трубой – шума от нее много, но сама она себя не слу­шает; Антисфен терпеливо выслушивал его упреки, так как он восхищался характером Диогена.

– С того времени, как Антисфен освободил меня, я перестал быть рабом. Как же это произошло? Он научил меня различать, что являет­ся моим и что мне чужое. Богатство, имущество – не мои; родные, близкие, друзья, слава, привычные ценности, общение с другими – все это – чужое. Что же принадлежит тебе? – Твои представления. Они, учил Антисфен, абсолютно свобод­ны, никому не подвластны, никто не может им ни помешать, ни заставить воспользоваться иначе, чем я этого хочу.

Узнав, что, по Платону, человек определяется как двуногое жи­вотное, лишенное перьев, Диоген ощипал петуха и, принеся его в Академию, объявил: “Вот человек Платона”.

/После этого к определению было добавлено: “И с широкими ногтями”./

Когда Платон распространялся о своих идеях и говорил о “стольности” и “чашности”, Диоген заметил: “Что касается меня, Платон, то стол и чашу я вижу, а вот “стольности” и “чашнос­ти” нет”. На что Платон ему якобы ответил, что для чаши и стола у Ди­огена есть глаза, а для “чашности” и “стольности” у него нет разума.

Любовь проходит с голодом, а если ты не в силах голодать, пет­лю на шею – и конец.

Однажды Диоген закричал: “Эй, люди!” Сбежался народ, он за­махнулся палкой: “Я звал людей, а не дерьмо”. Для того, чтобы жить как следует, надо иметь или разум, или петлю.

Однажды он рассуждал о важных предметах, но никто его не слушал; тогда он принялся верещать по-птичьему; собрались люди, и он пристыдил их за то, что ради пустяков они сбега­ются, а ради важных вещей не пошевелятся. Он удивлялся, что грамматики изучают бедствия Одиссея, но не ведают своих собственных; музыканты ладят струны на лире, а не могут сладить с собственным нравом; математики следят за солнцем и луной, а не видят того, что у них под ногами… Когда кто-то привел его в роскошное жилище и не позволил плевать, он, откашлявшись, сплюнул в лицо спутнику, заявив, что не нашел места хуже.

Увидев однажды, как мальчик пил воду из горсти, он выбросил из сумы свою чашку, промолвив: “Мальчик превзошел меня про­стотой жизни”.

Когда кто-то читал длинное сочинение и уже показалось неис­писанное место в конце свитка, Диоген воскликнул: “Мужай­тесь, други: виден берег!”

Человеку, спросившему, в какое время следует завтракать, он ответил: “Если ты богат, то когда захочешь, если беден, то когда можешь”. Рукоблудствуя на глазах у всех, он приговаривал: “Вот кабы и голод можно было унять, потирая живот!” Кто-то корил Диогена за его изгнание. “Несчастный, – ответил он. – Ведь благодаря изгнанию я стал философом”. Он просил подаяния у статуи; на вопрос, зачем он это делает, Диоген сказал: “Чтобы приучить себя к отказам”.

На вопрос, почему люди подают милостыню нищим и не подают философам, он сказал: “Потому что они знают: хромыми и сле­пыми они, может быть, и станут, а вот мудрецами – никогда”.

Он просил милостыню у скряги, тот колебался. “Почтенный, – сказал Диоген, – я же у тебя прошу на хлеб, а не на склеп!”

На вопрос, что дала ему философия, он ответил: “По крайней мере, готовность ко всякому повороту судьбы”.

Человеку, сказавшему “Мне дела нет до философии!”, он воз­разил: “Зачем же ты живешь, если не заботишься, чтобы хоро­шо жить?”

О влюбленных говорил он, что они мыкают горе себе на ра­дость.

Нет ничего дурного в том, чтобы украсть что-нибудь из храма или отведать мяса любого животного: даже питаться человечес­ким мясом не будет преступно, как явствует из обычаев других народов. В самом деле, ведь все существует во всем и через все: в хлебе содержится мясо, в овощах – хлеб, и вообще все тела как бы парообразно проникают друг в друга мельчайшими ча­стицами через незримые поры.

Когда Филипп, царь Македонии, отец Александра Македонско­го, объявил, что идет войной на Коринф, и все бросились гото­виться против него, Диоген принялся катать туда и сюда свою собственную бочку. Его спросили: “Зачем это, Диоген?” Он от­ветил: “У всех сейчас хлопоты, потому и мне нехорошо бездель­ничать; а бочку я катаю, потому что ничего другого у меня нет”.

Однажды Диоген плыл на корабле в Афины. Все было хорошо, как вдруг у о. Крит на судно напали морские пираты. В итоге Диоген в качестве раба попал на невольничий рынок. Последующая сценка, написанная на основании древних сви­детельств и легенд, рисует незаурядный облик этого необычного человека.

“Хотя Диоген изнывал от зноя, он весело улыбался. Потом без разрешения хозяина уселся на песок.

– Куда! – зарычал на него торговец в персидском халате и белой чалме. – Кто тебя, сидячего, здесь увидит?!

– Почему же? – возразил Диоген. – Рыба лежит, а своего по­купателя находит!

Работорговец удивленно захохотал и дозволил рабу сесть на песок. Тут Диоген, приободряя заморенных жарой невольников, зак­ричал на весь базар:

– Эй, люди! Вы что же носы повесили?.. Уж не потому ли, что не в силах дольше слушать голодное урчанье собственного чре­ва? Ничего, это дело поправимое! – И, обращаясь к работор­говцам, продолжал: – Граждане наши хозяева! Послушайтесь голоса разума! Ведь овец и поросят вы откармливаете на со­весть, как и подобает делать рачительным владельцам, не так ли? Так не глупо ли тогда человека, самого дорогого из живот­ных, морить на продаже голодом?!

В толпе послышался смех рабов и их хозяев, потому что шутку любят все. И подобревшие работорговцы сказали: “А ведь, по­жалуй, их и в самом деле не мешает покормить!” И потянулись к невольникам руки с ломтями хлеба, с сушеной рыбой, гроз­дьями винограда и даже бурдюки с водой. Утолив слегка голод и жажду, повеселевшие рабы со всех сторон благодарили си­дящего Диогена улыбками. Тогда его хозяин, снисходя к тако­му необычному рабу, спросил:

– А что ты умеешь делать, старик?

– Я? – переспросил Диоген, отправляя в рот остатки подан­ных ему оливок. – Властвовать людьми! Торговец захохотал:

– Ты, конечно, шутишь?

– Нисколько.

– Да кто же купит раба, который корчит из себя господина?

– Как раз такого-то купят всех быстрей, – ответил Диоген. – Ведь обычный раб не в диковинку. Впрочем, ты можешь сам в этом убедиться, стоит только тебе объявить обо мне.

– Нет уж! Если хочешь, сам о себе объявляй. А я погляжу, что из этого выйдет!

Диоген поднялся и громко закричал, покачиваясь из стороны в сторону:

– Граждане! Кто хочет купить себе хозяина?! Кто хочет купить хозяина, спешите сюда!

Все вокруг потешались, но тут к Диогену приблизился какой-то пожилой человек в голубом хитоне и, смеясь, спросил:

– Уж не ты ли и есть хозяин, продающий себя?

– Представь себе, это я! – гордо ответил Диоген.

– А я, – вмешался здесь работорговец, – хозяин этого “хо­зяина”! Беру за него три мины!

Покупатель в сомнении покачал головой, собираясь отойти, но Диоген задержал его:

– Это совсем недорого, клянусь богами! Ведь три мины – сто­имость рабочей лошади, а я умом скакун!

И, улыбнувшись, покупатель сказал:

– Прекрасно! И куда же скачет твой ум?

– В просторы философии, милейший!

– Ты изучаешь явления космоса?

– Диалектика мертвой материи меня не занимает. Диалекти­ка души – вот предмет моих занятий!

– Что ж, в таком случае ты сгодишься моим сыновьям как вос­питатель. Согласен?

– Согласен, – сказал Диоген, – но с одним условием… Вокруг рассмеялись, а хозяин Диогена насмешливо сказал:

– Этот тип еще смеет условия ставить!

– Да, ставлю условие, – упрямо кивнул Диоген.

– Какое? – спросил покупатель.

– Следовать за мной и делать только то, что я тебе скажу… И снова в толпе рассмеялись, а покупатель, желая намекнуть на пословицу, что яйца не учат курицу, насмешливо продекла­мировал:

– Вспять потекли источники рек!

– Ты прекрасно знаешь Еврипида, господин хороший, – уга­дав, чей это стих, сказал Диоген. – Но позволь тебя спросить, если ты нанял, к примеру, врача, а он предупредил тебя, что нужно следовать его советам, ведь ты не стал бы упрекать его изречениями Еврипида? И, пристально вглядевшись в Диогена, покупатель сказал:

– Я беру этого человека! – И, отсчитав положенную сумму торговцу, добавил: – А вот тебе еще одна мина к запрошен­ным! Когда работорговец ушел, Диоген спросил нового хозяина:

– На какую кличку ты отзываешься?

– Я торговец Ксениад…

– А моя кличка – Собака. Не удивляйся, это мое прозвище, а звать меня Диоген, что значит богорожденный! – И он с шут­ливым величием поднял вверх палец. – Так куда мы отправ­ляемся?

– Ко мне домой, в Коринф.

Прекрасно! – одобрил Диоген. – Я всю Элладу обошел, а быть в знаменитом Коринфе мне до сих пор не довелось”.

В Коринфе он не нанял себе жилья и не поселился ни у кого из гостеприимцев, а стал жить под открытым небом;

Изрядно потрескавшаяся от времени бочка (а точнее: большая глиняная амфора для хранения жидкостей и зерна – по-гречес­ки “пифос”) служила ему убежищем и пристанищем;

– был совершенно лыс, хотя и носил длинную бороду, дабы, по якобы его словам, не изменять вида, данного ему природой;

– был сутул до сгорбленности, из-за этого его взгляд всегда был исподлобья;

– ходил, опираясь на палку, в верхней части которой был сук, куда Диоген вешал свою котомку странника;

– ко всем он относился с язвительным презрением;

– без стеснения занимался у всех на глазах мастурбацией и мо­чился, как собака;

– его собственноручные сочинения: “О любви”; “Государство” (“Политая”); “Эдип”; “Фиест”. (Трагедия);

Александр Македонский, беседуя с 70-летним Диогеном в Коринфе, в пригородной кипарисовой роще Кранеоне, сказал, что он, Александр, великий царь. Диоген довольно беззастенчиво, если не прямо нахально, ответил ему: “А я – собака Диоген”.

– Ищу человека, а не негодяя.

/Такой ответ Диоген дал, когда его, озабоченно что-то разыскивающего днем с зажженным фонарем, спросили о том, что он делает./

Александр Македонский о Диогене:

– Если бы я не был царем, я хотел бы быть Диогеном.

Антон Павлович Чехов о Диогене:

– Свободное и глубокое мышление, которое стремится к уразумению жизни, и полное презрение к глупой суете мира – вот, блага, которых никогда не знал человек. И вы можете обладать ими, хотя бы вы жили за тремя решетками. Диоген жил в бочке однако же был счастливее всех царей земных.

Однажды Диоген держал речь на городской площади. Много народа слушало его слова с большим удовольствием. Как вдруг он оборвал свою речь, сел на землю и на глазах у всех испражнил­ся. Все сразу же отшатнулись от него, называя кто полоумным, а кто бесстыдником.

Однажды некий “прыгун” сказал Диогену:

– Как жаль, Диоген, что ты, с такой закалкой, никогда не уча­ствовал в Олимпийских состязаниях. Наверняка ты был бы пер­вым!

– Зато я участвую в состязаниях более важных, чем Олимпийские.

– В каких же это? – не понял “прыгун”.

И, укоризненно качнув головой, сказал Диоген:

– Вы же знаете: я состязаюсь в борьбе с пороками.

Одна из притч Диогена:

– Один владелец несметных богатств, – неторопливо начал Диоген, – созвал на пир гостей со всех земель, всех народов и языков, всякого звания, пола и возраста. Будучи щедрым, он выставил перед гостями обильные угощения и каждого оделил тем, что ему всего полезнее. Приглашенные наслаждались и благодарили хозяина. Но вот нашелся среди них один, кому показалось мало того, что назначалось ему, и он стал захваты­вать то, что назначалось для его соседей, даже не подумав, что отнимает в том числе у слабых и хворых и даже малых детей. И стал он отнятое хапать и пихать себе в рот до тех пор, пока желудок не извергнул все это обратно!.. Так вот, щедрый вла­делец богатств – это природа, гости на ее пиру – все люди и народы мира, а алчный – это богатей, которые отнимают у всех, кто слабее их!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Диоген умер 13.06.323 г. д. н.э., съев сырого осьминога и заболев холерой; но есть и такая версия, что смерть наступила “от задержки дыхания”.

Соотечественники воздвигли Диогену много медных памятни­ков и на одном из них, на родине философа в г. Синопе, выре­зали эпитафию:

Время точит и камень, и бронзу,

Но слова твои, Диоген, жить будут вечно!

Ведь ты учил нас благу довольствоваться малым

И наметил пути продвижения к счастливой жизни!

Многие киники, как и Диоген, жили подаяниями, но в этой своей бед­ности были, следуя и подражая Диогену, довольно остроум­ны. Один из них, Телес (III в. до н. э.), говорил богачу: “Ты даешь щедро, а я принимаю мужественно, не пресмыкаясь, не роняя своего достоинства и не ворча”.

В качестве более односторонней формы этой стоиче­ской моральной философии следует рассматривать кинизм, который снова выходит на сцену в начале хри­стианской эры. Чем больше научные составные части стоической философии отступали на задний план перед ее практическими требованиями, тем ближе она подхо­дила к кинизму, из которого некогда вышла; и чем хуже становились, начиная с последнего века римской республики, нравственные и политические условия жизни, тем настоятельнее должна была казаться по­требность противодействовать развращенности и бед­ствиям времени в резкой, но успешной форме древних киников. Тень этих киников вызвал уже Варрон в своих “Менипповых сатирах”, чтобы как можно резче сказать правду своим современникам; письма Диогена, по-видимому, уже ставили своей прямой целью настоя­щее возрождение кинической школы. Но различить эту школу мы можем лишь в эпоху Сенеки, который среди киников своего времени чрезвычайно восхваляет Деметрия. Из позднейших киников самые выдающиеся суть: Эномай из Гадары при Адриане; Демонакс, который умер в почти столетнем возрасте в 160 г. после Р. X. в Афинах; Перегрин, который позднее назывался Проте­ем и который публично сжег себя в 165 г. в Олимпии, и его ученик Феаген. Однако эта школа, интересная в культурно-историческом отношении, имеет для исто­рии науки лишь косвенное значение как показатель распространенных настроений. Кинизм, который даже у лучших своих представителей не был свободен от некоторых злоупотреблений, для многих служил толь­ко поводом к праздной бродяжнической жизни, к не­пристойному поведению, к удовлетворению тщеславия через посредство хвастливых выходок, возбуждавших сенсацию. Ни от одного из этих позднейших киников до нас не дошло ни одной новой мысли. Деметрий, а также, несмотря на свои эксцентричности, Перегрин (которого Геллий, Noct. Att. XII, 11, прославляет, на­зывая его virgravisetconstans) высказывают те нрав­ственные принципы, которые уже давно сделались об­щим достоянием через посредство стоицизма; Демо­накс, который в качестве философа был эклектическим сократиком, пользовался всеобщим уважением за свой мягкий, любезный, человеколюбивый характер; Эно­май в отрывках своего “Изобличенного обманщика” резко нападает на оракулов и в связи с этим защищает свободу воли против стоиков. В качест­ве проповедников морали эти лица и их единомышлен­ники оказали значительное и в общем, без сомнения, благотворное влияние на образ мыслей и настроение своей эпохи. Однако ни один из них не прославился какими-либо научными заслугами. Но именно потому, что этот позднейший кинизм был скорее образом жизни, чем научным мировоззрением, его почти не косну­лась смена философских систем; он пережил все шко­лы, за исключением неоплатонической, сохранился доV века и имел еще отдельных приверженцев даже вVI веке.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ

1. Глушак Философия. – Киев.: Культура и жизнь, 1999.- 348 с.

2. Канке В. А. Философия.- Киев.: Культура и жизнь 1997. – 288 с.

3. Кохановский Философия. – Ростов-на-Дону.:, 1996. – 313 с.


Диоген Синопский и школа киников